В Ростове с 2008 года работает фонд помощи детям «Доброе дело». За почти 20 лет существования он прошёл большой путь от сообщества волонтёров до профессиональной организации, занимающейся профилактикой социального сиротства. О том, как появился фонд, чем он сейчас занимается и почему просто покупка еды и одежды — это не помощь, donnews.ru рассказала учредитель и директор «Доброго дела» Татьяна Аладашвили.
— Расскажите о вашем фонде. Чем он отличается, чем занимается. С кого брали пример, когда начинали?
— Много-много лет назад, когда мы всё начинали, то смотреть, честно говоря, в Ростове было практически не на кого. Было 2-3 фонда, которым мы не особо-то доверяли. Мы не понимали, что они делают, как они это делают, их деятельность была непрозрачной. И какое-то время мы работали просто как волонтёры. Пока не потребовался юридический статус. Тогда уже мы организовали свой фонд.
Основное, с чего мы начинали и чем продолжаем заниматься — это помощь детям в больницах. Это дети-отказники, так называемые «выявленные дети», которые остались без попечения родителей и попали на обследование или лечение в медучреждение. У них очень высокий уровень стресса, нет никого близкого рядом и, конечно, единственное, что можно здесь сделать, — это нанять постоянную няню.
Просто волонтёров, да ещё и без медицинских книжек, в медучреждения не допускают. И уже много-много лет мы сотрудничаем с больницами, где лежат такие дети, и наши няни ежедневно ухаживают за ними. Потому что в период госпитализации ребёнок испытывает высокий стресс. Ему нужно выздоравливать, а если он там один, то деградирует, у него может появиться госпитальный синдром, что негативно отразится на его физическом и ментальном состоянии. Поэтому наши няни всегда есть в больницах, если там есть дети-отказники, и ежедневно ухаживают за ними, несмотря на праздники и выходные.
Наши няни работают в Шахтах и Аксае. Раньше были в Новочеркасске и Таганроге, но там появились детские учреждения с приёмно-карантинными отделениями, куда поступают выявленные дети. В Шахтах и Аксае таких отделений всё ещё нет, такие дети поступают там в больницы, и наши няни там требуются. Эта наша программа работает уже больше 14 лет, мы ни разу её не приостанавливали.
— Как это финансируется?
— Программа работает исключительно за счёт пожертвований, никакого дополнительного финансирования или грантов мы на неё не получаем. Основная затрата — это зарплата нянь. Затем мы предоставляем всё, что нужно детям в больнице. Потому что они туда попадают без ничего. А у медучреждения нет возможности купить ребёнку одежду или какое-то развивающее пособие. Если ребёнку нужно спецпитание срочно, мы тоже его предоставляем, пока больница не проведёт закупку.
Но всё, что нужно для обеспечения пребывания ребёнка в больнице, нам, как правило, привозят, приносят, заказывают наши помощники. Мы редко что-то закупаем, потому что в необходимом объёме нам это всегда передают наши помощники. Это очень здорово, отклик людей показывает, что нам доверяют.
— Но «Доброе дело» помогает и детям в семьях?
— Да, это вторая наша программа, профилактика социального сиротства. Она направлена на сохранение детей в семье, на помощь семье в преодолении кризисной ситуации. То есть не просто принести им что-то и исчезнуть.
Мы тоже так начинали, не очень хорошо, делали ошибки. Привозили в семьи еду, средства гигиены, помогали с ремонтом. Но при этом в семье ничего не менялось. И мы поняли: чтобы что-то менялось, нужно, чтобы семью курировал отдельный куратор. И ввели такую систему. Это кейс-менеджмент, работа со случаем.
Куратор помогает семье преодолеть кризис, решить проблемы и ситуации, которые привели к кризису и риску сиротства. Это работает. Очень радостно, когда мы, так сказать, «закрываем семьи», переводим на мониторинг. Это значит, что родители с нашей помощью справились с ситуацией и теперь дети будут жить в семье. Их права соблюдены, уровень жизни повышен. И мы понимаем, что ребёнку в этой семье безопасно.
Но фанатизма у нас нет. Семьи бывают разные. И если мы видим, что для ребёнка есть какая-то угроза его жизни или здоровью, то обращаемся в органы опеки и попечительства. Очень редко, но, к сожалению, такие случаи бывают. Но всё-таки самое главное — это интересы ребёнка. Если он привязан к семье, в семье его любят и не относятся жестоко, то мы всегда поможем. Если родители хотят справиться с кризисом, то всегда получается.— Вы сказали, что давать проблемным семьям вещи или продукты - это ошибка. Можете рассказать подробнее, почему?
— Когда семья находится в кризисной ситуации с риском сиротства, это означает, что стадия кризиса уже достаточно глубокая. Дело не в том, что у семьи не хватает средств на что-то. Дело в причине, по которой не хватает средств. Если это хроническая бедность, то нужно с этим разбираться. Например, семья не может самостоятельно оформить детские пособия. В одиночку штурмовать МФЦ мама иногда самостоятельно не в силах. У неё, к примеру, шестеро детей и она физически не может их надолго оставить, чтобы оформить пособие, подать документы.
Вот тогда помогает наш куратор. Рекорд был, когда куратор 5 или 6 раз вместе с мамой ходили в МФЦ и переподавали документы на детские пособия. А если этих пособий не будет, то получается, что кто-то должен всю жизнь привозить в эту семью продукты, предметы гигиены, вещи. Такого у нас нет. Мы сразу объясняем, что мы не можем и не будем вас всю жизнь содержать. Но мы поможем решить проблемы, которые привели к кризису. И когда проблема решается, то семья встаёт на ноги.
Если семья, которая живёт за чертой бедности, просто получает со стороны помощь, то это так и будет продолжаться. Родители не выберутся из этого порочного круга, не смогут решить проблему. Поэтому очень важно, чтобы куратор разобрался, в чём причина. Нет денег — это стандартная ситуация. Все говорят: «Я в такой ситуации, потому что нет денег». А почему их нет? Вы не можете работать? Если у вас много детей и вы не можете выйти на работу, то у вас должны быть детские пособия, которые позволят мало-мальски держаться на плаву.
Когда мы выясняем, что семье мешает преодолеть проблему, мы вместе что-то делаем. Наш куратор может взять маму под руку и вместе сходить в МФЦ или в какие-то инстанции для переоформления документов. Бывают случаи, когда мамы не могут сделать документы на ребёнка, потому что утрачен паспорт. А деньги на госпошлину она заработать не может, потому что младенец на руках. В таком случае мы можем оплатить эти расходы. Но не деньги на руки дадим, а квитанцию об оплате. И попросим маму самостоятельно пойти в паспортный стол и оформить документы.
Очень важно включать семью в работу — и тогда она по инерции начинает двигаться вперед. Не просто мама сидит и ждёт, пока мы ей всё принесём, а прямо с нами ножками ходит, что-то для себя делает, нарабатывает навык социальных взаимосвязей, учится покорять эти бюрократические вершины.
— Люди не боятся фактически включать в свою семью чужого человека? Он видит какие-то проблемы, лезет с советами...
— Куратор — это не карающая инстанция. Как правило, родители, которые находятся в социально опасном положении или сложной жизненной ситуации, уже отовсюду выслушали, что они не такие и не сякие, что у них ничего не получится. И от школы, и от опеки, и ещё откуда-то.
Поэтому поначалу зачастую сталкиваемся с таким оппозиционным поведением. Родители готовы обороняться или всё бросить, но только чтобы не выслушивать опять эти упрёки. Они и так прекрасно знают, на каком уровне успешности они находятся.
Куратор же подчёркивает то, что у родителей получилось, и даёт им точку опоры на себя. Родитель, когда мы с ним вместе начинаем работать, понимает, что он не такой уж и плохой, что он всё делает правильно и у него много получается. «Вот смотри, ты вот эти документы собрала, ты молодец. Вот теперь пойдём сюда, пойдём туда. Вот ты умница, у тебя всё получилось».
Или вот допустим у опеки есть претензия по антисанитарии в квартире, где живёт ребёнок. И куратор понимает, что нельзя просто сказать: «А сделай в квартире порядок». Очевидно, у мамы социальный навык не выработан жить в удовлетворительных условиях. Тогда куратор разбивает задачу на части, говорит: «А давай ты сегодня отмоешь фартук на кухне». Потом приходит и говорит: «Какая ты молодец!». И мама понимает, что она с этим справилась. Затем куратор говорит: «А сегодня полы помой». А завтра то, а послезавтра это. А попроси старших своих детей, чтобы они следили за посудой. А остальных — чтобы они раскладывали её помытую. Включаем всю семью в эти изменения. И получаются чудесные вещи. Если что-то идёт не так или куратор не справляется, то он советуется с другими кураторами.— Сколько такое сопровождение может длиться по времени?
— От полугода до двух лет. И всё равно у нас всё получается, если родители идут навстречу. Если же случается какой-то «откат» в семье, а это бывает, то ничего страшного, это нормально. Мы к этому относимся как к одной из стадий. Говорим родителям: «Вы представляете, сколько лет у вас ничего не менялось и как много вы уже сейчас сделали? Пусть сейчас что-то не получилось, ничего страшного. Посмотрите, какой путь вы прошли».
Мы предлагаем вернуться к какой-то точке и начать заново. Родитель понимает, что его не обвиняют, не стыдят, что с ним будет кто-то рядом и поможет идти дальше. И вот это всё в куче, такое социальное сопровождение, позволяет творить необыкновенные вещи. Практически магия.
— Многие приходят в благотворительность через свою какую-то личную боль. Как было у вас?
— Да, я понимаю. Но у нас всё начиналось стандартно. Собрался костяк людей без каких-то личных трагичных историй. На тот момент мне было 22 или 23 года, ещё не было семьи, детей. Вокруг собрались такие же девочки и мальчики, с огромным запасом энергии и желанием помогать. Нам просто хотелось помочь детям.
Мы узнали, что в больницах есть дети-отказники, и нам эта история показалась совершенно бесчеловечной. Потому что такие дети — самые уязвимые. Если в детских домах есть специальный персонал, который занимается уходом, наблюдает за состоянием здоровья, помогает с устройством в жизни, то в больнице ребёнок лежит совершенно один. И так может продолжаться месяцами. По крайней мере, так было раньше, когда мы начинали. Сейчас сроки сократились.
Мы начали приходить в больницы «под чёрным флагом». Кто-то нас не пускал как волонтёров. Тех, кто пускал, потом сильно ругали. Какое-то время после этого нас не пускали. Потом опять начинали пускать. Мы приходили, мыли детей, приносили какие-то вещи.
Но получалось это раз в неделю или даже реже. Появилось понимание, что мы ничего не меняем. Наши редкие приходы никак не облегчают жизнь детей в больнице. Мы видели, как дети там деградируют, у них ухудшается речь, пропадает интерес к жизни.
Они перестают проситься на ручки, перестают плакать, потому что понимают, что это бесполезно, они никого не дозовутся, не получат никакого внимания. Это уже совершенно другие дети, их поведение не соответствует возрасту и потребностям. Мы начали думать, как можем помочь. И тогда появились первые няни.
— Вы говорите «мы». Кто был с вами у истоков?
— Фонд начинали я и другие волонтёры, включая Татьяну Перепелицу. Она была с самого начала и сейчас с нами, активно помогает, входит в попечительский совет. Ни у меня, ни у неё не было никаких историй, которые могли бы привести в благотворительность. Просто так получилось. Никто из нас не собирался связывать свою жизнь и профессиональную деятельность с благотворительностью.
Я много лет проработала в дорожно-строительной организации. Отчётность фонда я вела сама, так как были такие навыки и соответствующее образование. Но когда уже появились няни, официальная заработная плата, то появился и первый сотрудник — бухгалтер. Мы же оставались, по сути, волонтёрами.
Так продолжалось много лет, никакой зарплаты мы не получали. В 2014 году ситуация изменилась, у меня появилась семья, родилась первая дочь. И тогда встал вопрос: я снова выхожу на работу с 9:00 до 18:00 на стандартный график или буду что-то менять? Потому что в первом случае фонд пришлось бы закрыть. Иначе не осталось бы ни выходных, ни праздников. А у меня уже семья, ребёнок, которому нужно уделять время.
Второй вариант — выйти на постоянную работу в фонд, развивать его как профессиональное сообщество. Меня тогда поддержал муж, он снял нам первый офис на Нагибина/Ларина. Там мы до сих пор и находимся, только этаж поменяли с пятого на второй. Потому что у нас там же был склад, и было очень весело носиться туда-сюда. А грузчика у нас как не было, так и нет. Зато экономили на спортзале, был такой классный фитнес.
Муж поддерживал, пока мы не начали развивать фандрайзинг, то есть привлекать средства на реализацию и развитие благотворительных проектов. Мы не скрываем, что собираем деньги не только на программы фонда, но и аренду склада и тех помещений, в которых находимся. Мы всё делаем открыто.
И вот с 2014 года я начала работать в фонде и развивать его как профессиональную деятельность. Тогда у нас появилась программа профилактики социального сиротства. Мы начали возвращать детей в семьи из детских учреждений.
С 2014 по 2016 годы смогли инициировать программу профилактики отказов от новорождённых. Это вообще был уникальный опыт для Ростовской области. Программа классная, я очень ею горжусь. Она позволяет новорождённым детям воспитываться своими мамами и даже не узнать, что такой сиротство. Два года мы пытались её внедрить, носились с нею повсюду, и наконец-то три министерства собрались и официально одобрили нам её в Ростовской области.
Сейчас я занимаюсь исключительно фондом, больше нигде не работаю. Ну, если не считать того, что работаю мамой троих детей.
— Я понимаю, что за годы работы фонда помощь была оказана сотням, если не тысячам семей. Но можете рассказать пару историй, которые вам запомнились? Историй, по итогам которых вы сами себе могли сказать, что всё не зря.
— Таких много. Часть из них спустя годы забывается. Но любая, которую я сейчас вспоминаю, показывает, что открывать фонд стоило. Даже если бы это в итоге была всего одна история, то стоило бы это сделать.
Вот, к примеру, была история, когда нам позвонил наш волонтёр и сказал, что в роддоме в Ростове находится женщина, которая не знает, что ей делать. Её не пускали к ребёнку, она была растеряна. Младенца передали в патологию новорождённых, потому что для этого были показания. И маме не объяснили порядок посещения.
Сама женщина была из области и не понимала, что делать, как попасть к ребёнку. В больнице из-за этого подумали, что она бросает ребёнка, раз не посещает. Уже написали письмо в опеку. А мама просто не знала элементарно, куда в Ростове ехать.
Наша куратор к ней выехала, всё разъяснила, организовала посещение ребёнка. Мама поняла, что делать, и начала посещать. В больнице поняли, что никто от новорождённого не отказывается. И вот этот разрыв коммуникации мог привести к тому, что мама рассталась бы с ребёнком. К сожалению, из-за врождённых патологий малыш в итоге спустя несколько месяцев скончался. Но он хотя бы был это время с матерью.
Мне очень нравится история одного нашего прекрасного папы. Очень ироничная. Его дети — три дочери — семь лет провели по детским учреждениям. Историю всколыхнул приезд в Ростовскую область уполномоченной по правам ребёнка Львовой-Беловой. Тогда органы опеки обратились к нам и говорят: «Вот у нас есть папа, а есть его дети, которые уже семь лет по учреждениям».
Дети нестатусные. Что это значит? Это дети, у которых есть родители, они не лишены родительских прав. У таких детей с перспективой даже хуже, чем у обычных сирот. Их не показывают потенциальным усыновителям, информацию о них не передают в базу данных детей, которым нужна семья. Они просто находятся между небом и землёй. Вроде бы родители есть, но при этом они растут сиротами.
И если бы не приезд уполномоченной, то ситуация, наверное, и дальше продолжалась бы. Но вот опека решила, что нужно либо лишать папу родительских прав, либо помочь ему восстановиться. А папа всё это время детей посещал, собирал их фотографии, складывал в альбом. Работал вахтовым методом, но в каждый отпуск навещал детей, где бы они ни находились в тот момент.
А дети как по этапу прошли практически все подобные учреждения Ростовской области. И к папе были очень привязаны. Вернуть он их не мог из-за проблем с жильём. Наш куратор помогла ему найти квартиру съёмную с подходящей мебелью, чтобы он мог вернуть девочек. Мы помогли дооборудовать её, буквально немного, во многом он сам справлялся. Поддержали продуктами, средствами гигиены, помогли съездить за девочками, оформить все документы. И вот у нас папа теперь растит трёх девчонок — Веру, Надежду и Любовь. Это настолько символично, что кажется даже, что не может такого быть.
Мы его уже год сопровождаем, потому что он никак не может оформить детские пособия. Там постоянное какие-то препятствия. До сих пор помогаем средствами гигиены, продуктами. Он в основном уже сам справляется, но всё-таки мужчина, съёмная квартира, три дочери. Он их безумно любит.
Это необыкновенный кейс. Представьте: семь лет без нашей помощи он мог их только посещать. Чувствовал себя совершенно беспомощным. Жил у сестры, которая сама воспитывает взрослого ребёнка-инвалида и никак не могла помочь. И никто из родственников не взял на себя ответственность, чтобы сказать: «Возвращай детей, мы поможем». А когда увидели, что фонд помогает, а сам папа справляется, то по чуть-чуть каждый начал помогать, кто чем мог. Вся семья присоединилась.
Кроме того, куратор приходит к девочкам и рассказывает им различные вещи, которые должны знать взрослеющие девочки. Учит их, опять же, заботиться о папе.
Есть история папы с шестью детьми, который потерял жену, она скоропостижно скончалась. Он не справился с ситуацией, оступился и оказался на контроле ФСИН. Но они пошли нам навстречу, за что мы очень благодарны. Мы заключили соглашение о взаимодействии, благодаря чему смогли помочь папе сделать ремонт в его небольшой квартире, купить трёхспальные, двухспальные кровати для детей. И дети там совершенно замечательные, все включились. Кто-то раскрашивал кровати, кто-то мастерил, собирал их.
И все дети занимаются каким-нибудь видом спорта. Вот буквально недавно экипировали их велосипедом и принадлежностями к нему. Мне даже не хочется думать, что было бы, если бы фонда не было рядом и мы не смогли бы соединить всех людей, которые хотели помочь именно этой семье.
— Татьяна, благотворительные фонды у нас хоть и немногочисленны, но нельзя сказать, что они хорошо известны. В итоге многие люди зачастую просто не понимают, это реальный фонд или мошенники. Видят просьбу помочь кому-то и решают, что это очередной обман. Как бы вы развеяли подобные сомнения, если бы кто-то их высказал в адрес «Доброго дела»?
— Когда у меня просят какие-то доказательства, что мы настоящие, то я даже радуюсь. Потому что к благотворительности нужно подходить осознанно. Нужно хорошо понимать, куда пойдут твои деньги, изучить выбранный фонд, проверить его репутацию, документы. Это должен быть фонд, который обязательно публикует свою отчётность. Не только у себя на сайте, но и на сайте Министерства юстиции.
Это легко проверяется по ИНН и ЕГРН, они всегда должны быть указаны на сайте фонда. Вводите его на сайте Минюста и смотрите, что фонд действующий, подаёт отчёты, эти отчёты можно посмотреть. Это очень важно.
Первое, что нужно сделать, — это проверить репутацию фонда. Второе — посмотреть на наличие юридического и фактического адреса. Чтобы можно было приехать, познакомиться. Потому что мошенники никогда не будут сидеть в каком-то офисе и ждать, когда к ним кто-то зайдёт. А прийти познакомиться, узнать, кто эти люди, которые занимаются фондом, посмотреть, пообщаться... Как правило, при личном общении уже многое становится понятно. И человек либо доверяет тем, с кем общается, либо у него возникают сомнения и он идёт искать другую организацию для сотрудничества.
К нам можно прийти в офис, познакомиться, мы открыты.
— Ну и, я так понимаю, никакой фонд не попросит перечислить деньги по номеру телефона?
— Это классика! Это прямо классика! Мы никогда не просим перечислять деньги на личные карты, только на расчётный счёт. Его прелесть в том, что за любой период времени можно отследить любую транзакцию. Видно, где поступившие деньги, куда они пошли и так далее. Бесследно с расчётного счёта деньги никуда не денутся. У фонда есть устав, и в соответствии с уставом мы можем тратить средства только на уставную деятельность. То есть потратить их на какой-нибудь санаторий или ресторан невозможно.
Кроме того, мы никогда не выдаём наличные нашим подопечным. Это только какие-то предметы, которые закупаем по безналичному расчёту. Всё максимально прозрачно. Если вас просят отправить деньги на личную карту или по номеру телефона, то это точно не сотрудники официальных фондов.
— В Ростовской области у вас много коллег?
— Понимаете, все истории, что я рассказала, — это в том числе из области: Шахты, Новочеркасск… Мы работаем не только в Ростове, где есть и другие фонды, но и за его пределами, где поддержки значительно меньше либо совсем нет.